Фуко обозначил гетеротопии как особые пространства, разрушающие непрерывность и нормальность в общих повседневных местах, ломающие границы и создающие зоны инаковости. Эзотеричный термин стал подходящим инструментом для взлома зеркал, кладбищ, торговых центров и всей России.

Локации инаковости не имеют отношения к сегодняшней урбанистике рациональности, в которой диктат современных общедоступных пространств регламентирует зоны для прогулок и зоны для уединения. Дисциплину заменили Контролем, выпущенным из закрытых помещений. Новые фонтаны и парки невозможны без камер, благоустроенные дворы не терпят граффити-хэштегов.

Отдельные укрытия ещё прячутся в складках города, ускользая от случайного взгляда; часть уже растворилась, поглощенная нормализацией – подобно «Свече», перешедшей в разряд полузабытых городских мифов.

Тёмное краеведение: формальные детали не несут в себе смысла, описание через традиционные термины не выражает сути, явление исчезает при обнажении реальности.

Запах, как первый вестник инфильтрации чужого. Запах, просачивающийся сквозь стены к соседям, как цвет из колодца на ферму Гарднера.

Давать психиатрическим учреждениям имена святых – лучшая практика, сразу настраивающая на нужный лад. Отслаивающаяся краска и плесень на стенах больницы-колонии не сравнятся с пытками железными когтями, колесованием и кипящим оловом. Безденежье и коррупция создают идеальные декорации для очередных съёмок Козловского, краснокирпичный фаланстер готов стать лицом Русской Истории Ужасов.

Начальные титры цитируют записи Земского собрания, предварившего строительство больницы: «Для буйных и нечистоплотных не было отдельных помещений. Крик их слышался по всему дому и не давал спать другим больным, а нечистоты пропитывали не только весь деревянный пол, но даже и перекладины. Для усмирения буйных употреблялись кожаные наручники, посредством которых руки связывались на спине».

Потом – постройка: девять лет, два с половиной миллиона кирпичей, квартиры для персонала, палаты для больных. Торжество цивилизации: врачи, приезжающие из имперских университетов от Киева до Казани за хорошим жалованием и возможностью заниматься наукой.

Дальше – советский период. Война. 350 больных, заморенных голодом. 1500 человек за трое суток, отравленных хлоралгидратом в еде. И – нынешнее время, стремительное возвращение к архаике и запустению, история о наследовании и наступлении новых тёмных веков.

В конце – снова титры, дословно повторяющие начальные, но теперь за подписью комиссии какого-нибудь ОНФ. История закольцовывается.