«Парня, по-хорошему, надо лечить»

— Лаврова обвиняют по части 2 статьи 205.2 УК РФ. Выявлено это было по инициативе УМВД Курской области. Они обнаружили около десятка эпизодов, которые были ими расценены как призывы к совершению террористических действий и направили их в ФСБ для возбуждения уголовного дела. Потом нашли 6 аналогичных постов, по каждому возбудили отдельное дело, все семь дел по ходатайству соединили в одно. Но постов в интернете побольше, около полутора десятков.

— Да, отдел «К» УМВД Курской области. Это всё, что связано с интернетом, электроникой, телефонной связью, коммуникацией. На тот момент [обнаружения и возбуждения дел] все выявленные посты уже давно висели на странице. И что самое смешное — все посты, кроме одного, до сих пор там остались. Только один пост исчез. И как-то очень интересно исчез…

— У Сергея не было возможности что-то удалять, поскольку первым делом был проведён обыск и изъяты все средства доступа в сеть. Летом прошлого года ему был назначен домашний арест с запретом доступа в сеть и общения кроме медработников и адвоката.

Насколько я понимаю, областная прокуратура вынесла предписания и доложила в генеральную для контроля, а та должна была принять меры для удаления. Но к тому моменту этого поста уже не было, а все остальные так до сих пор и висят. Получается, ни военный суд, ни следствие не приняли мер, чтобы убрать «вредоносный» контент. И он до сих пор распространяется, в том числе и по их вине. Я немножко ёрничаю, но выглядит это так.

— Сергей в основном пользовался пятьдесят первой статьёй Конституции [право не свидетельствовать против себя]. Но и дал показания по одному из постов, в том числе и в суде. Его позиция такова: «Да, действительно, я призывал, чтобы люди выходили на улицы. Но с целью мирного протеста. С тем, чтобы в рамках правового поля, при необходимости, либо на местных выборах, либо на федеральных, повлиять на власть и по возможности её сменить».

Дальше я назову вещи своими именами. У Сергея имеется заболевание. Вследствие которого он стоит на учёте в психоневрологическом стационаре. Это осложнено наследственностью по отцовской линии. Наличие изменения эксперты установили, но не взяли на себя ответственность точно сказать про наличие заболевания и вменяемость. С точки зрения УПК важна вменяемость на момент совершения действия и наличие заболевания по этому профилю на момент рассмотрения в суде. Это может препятствовать отбыванию наказания, поскольку человек нуждается в лечении.

— Они вообще не взяли на себя ответственности. Было большое заключение о том, что экспертиза не может дать окончательного ответа и требуется обращаться в институт имени Сербского в Москве. Там экспертиза была проведена. Причём я дополнительно ставил вопрос, который мне представляется крайне важным: о соответствии уровня психического и психологического развития Сергея его биологическому возрасту и какому возрасту оно соответствует. Если этот возраст не дотягивает до возраста уголовной ответственности — то и последствия должны быть соответствующими.

Перед Сербского этот вопрос был поставлен. Экспертиза была комплексная: привлекали в том числе и клинического психолога, потому что без узкого специалиста ответить на этот вопрос невозможно. Устанавливались органические изменения, связанные с заболеванием.

Они дали заключение, что на момент публикации постов он был вменяем. Но описывая все изменения, тем не менее не устанавливают, есть ли у него на момент экспертизы какое-либо заболевание. Хотя изменения, в том числе органические, есть, для психики, и здесь во весь рост встаёт вопрос, который я задавал.

— Именно. Какова логика здесь? Если человек невменяем, это одно. Говорят, вменяем. Хорошо, принимаем. Есть ли у него установлен диагноз, который препятствует отбыванию наказания? Если заболевание есть, то препятствует оно отбыванию наказания или нет — это уже будет суд решать.

Имеющиеся органические изменения и прочее не дают считать психологу, что результаты используемых тестов будут адекватны. Они не ставят ему диагноз, хотя изменения есть и их отмечают.

— Интересный вопрос. Он до сих пор открыт. Если основания отвести этот вопрос [о соответствии психологического возраста реальному] нету, — а основанием был бы любой поставленный диагноз на момент суда, — то этот вопрос не отводится. Психолог-клиницист этот вопрос обязан рассмотреть и на него ответить.

Мы ставим этот вопрос, потому что есть соответствующие основания: реакции и так далее. Но психолог из института имени Сербского почему-то не может ответить. Видимо, понимая последствия. Мной было заявлено ходатайство о вызове эксперта, потому что есть вопросы по его заключению. По УПК этот эксперт и должен давать пояснения. Второй Западный военный суд пытается эту брешь закрыть. Он как-то очень интересно становится на уши: вызывает представителя местного, курского лечебного учреждения. Вопрос: в качестве кого?

Этот специалист давать пояснения по заключению не может потому, что он его не делал. На прямой вопрос о методиках экспертиз, и о том, какие именно экспертизы проводились с Лавровым, ответа нет. Суд моментально снимает мои вопросы: «Он не может давать эти пояснения». А я тогда не понимаю: что этот эксперт здесь вообще делает?

Есть заключение. Есть неотвеченный вопрос. Они сами себя загнали в ситуацию, когда либо нужно ставить диагноз… В тексте экспертизы прямо указано, что в случае назначения наказания, он нуждается в наблюдении медучреждения. То есть экивок они туда делают. Но при этом диагноза не ставят. И отвечать на этот вопрос отказываются. Суд отказал в назначении экспертизы…

— Традиционно в психиатрии существует неписаное правило в отношении маньяков, «серийников», террористов: даже при явной патологии заключение о невменяемости не выдаётся. Этому правилу не один десяток лет и даже не полвека. В данном случае это правило распространяется на то, что мы называем терроризмом. А из экспертов, которые в Сербского проводили экспертизу, стаж у кого тридцать три года… У клинициста — поменьше, но он тоже работает уже порядка двадцати-двадцати трёх лет.

— Это старое правило существует, я думаю, и для молодых. Потому что это достаточно инерционная структура. Но моё мнение, что парня, по-хорошему, надо лечить. Этот стресс может сказаться на состоянии здоровья. В данном случае выводы может делать каждый самостоятельно: человек состоит на лечении, принимает медикаменты, без которых кричит по ночам так, что семья спать не может. Наследственность: у отца вторая группа по соответствующей категории заболеваний. И в предыдущем поколении, и ранее, в двоюродных и троюродных связях, имеют место соответствующие отклонения. Наследственность в этом вопросе весьма и весьма сильная. Это не обязательно гарантия, но при наличии наследственности и хоть каких-то сопутствующих факторов…

Это не единственная требующаяся экспертиза, нужна ещё психо-лингвистическая.

— Да. Она называется психолого-лингвистическая, потому что она определяет не только лингвистические, но и якобы психологические закладки. Заключения экспертиз есть. Конкретики в них нет.

— …

— Это с кафедр… либо педа либо ещё откуда-то. Со степенями. Достаточно молодые эксперты. Во всех заключениях всё сделано практически «под копирку» — что имеются признаки призывов. У меня возникает вопрос: призывы или только признаки призывов? Если призывы — то призывы к чему? Конкретики нет. «Имеются признаки призывов» и всё прочее. Я обратил внимание суда: если у животного есть признаки хобота, это далеко не всегда слон. Это может быть муравьед или тапир.

— Абсолютно верно! В данном случае заявлялось ходатайство о назначении экспертиз вне пределов Курской области, и судом было отказано.

— Нет. «Обнаружены признаки». Вопрос «в чём они заключаются?» — без ответа. Нет ни вызова эксперта, который есть, ни назначения новой комплексной экспертизы для разрешения этого вопроса вне пределов Курска.

— Экспертиза делается только по назначению суда. Заключение специалиста — может быть, у нас его в данном случае не было. В принципе сделать его можно, но для суда оно доказательством не является. Это подкрепление позиции о том, что необходимо назначить новую экспертизу. Но суд не обязан его принимать.

Что ещё интересно по делу. Вы спрашивали, выявлялось ли это органами или гражданами. По всем постам произведён осмотр с привлечением неких свидетелей. Либо в качестве понятых, либо как свидетелей, когда-либо входивших на эти страницы. Входили ли они по своей инициативе? Некоторые, наверное, да. Но большинству порекомендовали, либо попросили. Где-то в пределах 85-90% понятых и лиц, заходивших на эти сайты, это студенты ЮЗГУ. Причём 80% из них — с юрфака.

— Я только констатирую. На момент допроса они либо практику проходят, либо их просто можно «выдернуть». Очень часто — просто-напросто из общаги, потому что им деваться некуда. Причём на момент рассмотрения дела в суде, как правило, это студенты старших курсов — как минимум третьего, либо четвёртого. К допросу в суде некоторые из них уже получили диплом, либо заканчивают вуз. Там есть один маленький интересный нюанс: они воспринимали посты как призывы к вооружённому восстанию, к насилию, свержению и прочему. После этого, как правило, я просил огласить сам текст. И указать, что вы здесь приняли за призывы к восстанию. Единственное, за что они могли зацепиться, это фраза про создание «Народного государства» и «народная революция». Мол, революция — это всегда, вот… эээ…

— Дальше следовал соответствующий вопрос. Некоторые даже успели на него ответить, но потом суд стал снимать эти вопросы. Итак, мы говорим о выпускниках и студентах старших курсов. На первых курсах юрфака читается курс истории, и там по-любому освещается вопрос о начале XX века: Российская империя и, соответственно, две революции семнадцатого года. Причём одна из них проходит как «революция», по старой терминологии, как «буржуазная революция». А вторая — по новой терминологии — как «вооружённый переворот». Раньше это была Великая октябрьская. По сути своей вторая — да — является вооружённым переворотом. По факту. Вопросов нет. Но ведь первая произошла мирным путём! И на вопрос о том, известно ли им, каким путём происходили революции в России XX века, нашлись свидетели которые сказали «ну, да, нам это читали». Нашлись свидетели, которые сказали, что им известно, что буржуазная революция произошла мирным путём. Дальше эти вопросы начали снимать.

Здесь логика какая? Если вы воспринимаете слово «революция» как обязательное насилие…

— Да, но вопросы теоретического характера сразу снимаются. Я понимаю, что есть, например, свидетель — не юрист и не историк. Этот человек воспринимал текст в силу своих суммы знаний, культуры и своего развития. А здесь тяжело сказать, что ты чего-то не знаешь, если ты студент четвёртого курса юрфака или его закончил.

— Нет, его мать позвонила мне сразу, как только пришли с обыском. Я проинструктировал, чтобы ничего не подписывали. В ходе следствия Сергей дал показания о том, что он имел в виду и что злого умысла не имел. А уже подробные показания он давал самостоятельно в суде. И далеко не всё было согласовано, скажем так, со мной.

— Я более, чем уверен, что ряд вещей просто-напросто делать нельзя было…

Человека, по-хорошему, надо лечить. Это моё мнение. И даже по заключению Сербского у него есть к этому основания. Они сами пишут о том, что он нуждается в наблюдении и лечении.

— Да, в СИЗО.

— Электронное письмо никто не отменял, можно заранее оплатить обратный ответ. Мать регулярно с ним переписывается. Далеко не всё можно по электронке отправлять, и далеко не всё пропустят. Мать сходит — посмотрим. Но аврального вроде бы ничего, связаться с ним удаётся. Если бы он был в медчасти или ещё что-то, об этом бы было известно.

— Мать решала вопрос о передаче лекарства и наличии соответствующих специалистов. Принимает ли он их. И пока она с ним не поговорит — она об этом не узнает. В ближайшее время об этом станет известно.

— Приговор по делу уже обжалован и в настоящее время готовится дополнительная, более развернутая апелляционная жалоба, с приложением рецензий на имеющиеся в деле заключения экспертиз.